ВВМУРЭ им. А.С.Попова. Санкт-Петербург. 1-й факультет. Сайт выпускников 1987 года.
 
Навигация
Поиск
Рассылка



Отписаться
Статистика
Статьи

Наступали и умирали (воспоминания о Ржевской битве)

Автор: Петр А. Михин
Источник: Ржевская битва. Сражение за Полунино. – Тверь: Рус
Добавлено: 2012-02-10 23:04:28

Петр А. Михин. Бывший командир взвода 1028 артполка 52 сд.

Источник: Ржевская битва. Сражение за Полунино. – Тверь: Русская провинция, 2001, с.148-157

 

Наступали и умирали

 

Теперь, когда колесо истории унесло нас на полвека от тех событий, участником которых мне довелось быть, часто думаешь: почему о боях на Ржевской земле так мало сказано? Ведь за Ржев были проведены не одна, а целых три операции, и руководили ими такие видные полководцы, как Г.К.Жуков, И.С.Конев, В.Д.Соколовский. Я имею в виду Ржевско-Вяземскую операцию 1942 года с 8 января по 20 апреля, Ржевско-Сычевскую 1942 года с 30 июля по 23 августа и вновь Ржевско-Вяземскую 1943 года со 2 марта по 31 марта (автор не знал об операции «Марс» Сост.)

Ржев два года был ключом к Москве. Ржевский выступ на сотни километров вдавался в нашу оборону и висел-то всего-навсего на железнодорожной веточке. В битвах за Ржев войск участвовало больше, чем под Москвой и Сталинградом, да и потерь было больше. В болотах, под огнем врага, гибли целые дивизии. Но не было нашей победы, потому и не писали про Ржев. Только А.Твардовскому удалось напечатать стихотворение «Я убит подо Ржевом» и то, видимо, по чьему-то недосмотру.

Справедливее было бы сказать, что на ржевской земле мы учились воевать, а наши великие полководцы на нас учились совершать свои грядущие победы. 15 месяцев бились за Ржев и почти ничего не смогли сделать, пока немцы сами не ушли оттуда. Пусть это были победы противника, но это же были и наши страшнейшие трагедии. Не из одних же успехов складывалась война. А история должна быть полной и достоверной, как бы ни была она горька. Она ведь, эта горечь, дорога многим, кто прошел через «Ржевскую мясорубку». Немцы ее крутили, а мы сыпали и сыпали в нее тысячи и тысячи солдат...

Наша 52-я дивизия наступала на Ржев с севера, через Полунино, в самый «лоб» противника. За 6 месяцев боев мы продвинулись на шесть километров. Освободили четыре пепелища и оставили после себя две братские могилы по 13 тысяч в каждой. Природа тогда была против нас. Июльские проливные дожди вконец сломали дороги. Болота вспухли и поднялись на метр, ни пройти, ни проехать. Солдаты кое-как ползли, а техника встала. Снаряды возили верхом на лошадях, в мешках по паре штук, а то и тащили солдаты вручную.

Наступление началось 30 июля 1942 года. Артподготовка длилась два часа. Снарядов по противнику было выпущено столько, что и представить трудно. Два часа стоял сплошной гул. Немцы не выдержали, попятились назад, потом это превратилось в паническое бегство по всему фронту, и в конце концов немцы покинули Ржев. Потом ошалелые немцы оправились, одумались и назад в Ржев вернулись, закрепились и встали как вкопанные. А тут ещё приказ Сталина вышел: «Ни шагу назад» и — Ржев взять любой ценой. После такого приказа наши заградотряды сзади нас пулеметами подпирали. Правда, нас это как-то не беспокоило. Мы были устремлены вперед и назад не оглядывались. Боевой дух у нас был очень высок. Немецкие листовки типа «Пошли по домам» или «ВКП(б) всё крадут, потом бегут» были нам чужды и непонятны. Мы с отвращением втаптывали их в грязь и страстно ненавидели тех, кто смалодушничал, которых в назидание нам расстреливали перед нашим строем.

Умирать никому не хотелось, но бежали вперед — наступали и умирали. Сколько «долин смерти», «рощ смерти», «болот смерти» мы нарекли и оставили после себя! Но все же метрами продвигались вперед. Вспоминая пройденное, я вижу поля под Ржевом, усеянные трупами наших и немцев. Июльские дожди сменились августовской жарой. Трупы никто не убирал, было не до них. Они быстро разлагались, вздувались, кишели червями. Над полем стоял неимоверный смрад. Рвущиеся мины и снаряды беспрестанно потрошат их, перебрасывая с места на место. Стремительные пули осыпали их градом и с отвратительными шлепками пронзали насквозь. К середине дня трупное поле окутывается специфическим туманом. И никуда не скрыться, не убежать от этого смрада. Никакая кинохроника не в состоянии была запечатлеть этот смердящий ад.

Человеческий трупный запах во сто крат противнее животного. Он какой-то сладковато-тошнотворный. Тебя наизнанку выворачивает от приступа рвоты, а ты должен ползти между этими трупами, прятаться за ними от огня противника. Снаряд разорвется и опрокинет на тебя пару вздувшихся трупов, а из них с шипением прямо тебе в лицо гадкое зловоние вырывается. Кончится артобстрел, выбираешься из-под этих трупов, а на тебя дождем черви сыплются. Все это мы терпели молча, не обсуждая между собой, как будто это так и должно быть. Коли попал в этот ад, стисни зубы и терпи до погибели.

За Ржевский плацдарм бои шли днем и ночью. Бывало, атакуем, а потом откатываемся назад к трупному полю и снова поднимаемся, бежим, стреляем, падаем, ползем, врываемся в немецкую траншею и в штыки да прикладами бьемся, пока от батальона несколько человек останется. В траншее чуть ли не по колено в воде, под водой наши и немецкие трупы, что- то мягкое и скользкое еще шевелится под ногами, а ты, балансируя на этом неровном дне окопа, увертываешься от смертельных ударов и изо всех сил наносишь их сам. Кто кого. На этот раз наша взяла. Немцы перебиты. Но и нас осталось мало. Не успели отдышаться, как свежими силами теперь уже немцы атакуют и выбивают нас из траншеи. Мы снова ползем через трупное поле назад в свои окопы. Немцы стреляют в спины, и трупное поле пополняется. В отличие от старых трупов тела убитых лежат, как живые, как будто заснули мальчики, решили передохнуть после тяжкого боя за немецкую траншею. Так повторялось по несколько раз в день.

В боях за Ржев мне доводилось водить взвод в атаку, ходить за «языком», но в основном был командиром взвода управления батареей и позже начальником разведки дивизиона. Смерть часто дышала в лицо, а вот два эпизода, когда жизнь висела на волоске, а я по какой-то непонятной случайности остался жив, в мою память врезались до мельчайших подробностей. Такое не забывается.

Командиром батареи был опытный, обстрелянный в боях под Москвой офицер Чернявский. Этот невысокий смуглый старший лейтенант со впалыми щеками и стиснутыми челюстями многому нас научил. За неделю боев батарея Чернявского так насолила врагу и ожесточила немцев, что над ее огневыми позициями постоянно кружила рама (немецкий самолет-разведчик). Тщательная маскировка, своевременные передислокации, мастерство командира да и хороший, сплоченный коллектив делали батарею неуязвимой.

А однажды ранним утром во время стрельбы «рама» нас все-таки засекла. Только мы собирались позавтракать, расселись кружками между станин орудий на дне окопа, поставили котелки на колени, как откуда ни возьмись с неба раздался страшный рев. Я как старший по батарее находился поблизости от первого орудия и завтракал с первым расчетом. Пережевывая завтрак, мы задрали головы кверху и стали искать, откуда несется этот рев. Видим, как над нами выходит из пике «Юнкерс», показывая нам свое желтое брюхо.

— Ложись! — закричал я во все легкие.

Немецкий бомбардировщик сбросил вдоль фронта батареи по одной бомбе на каждое из четырех орудий. Стокилограммовая бомба врезалась между краем окопа и правым колесом орудия, у которого находился я. Болотная земля вздрогнула, как студень, мы побросали котелки, схватились руками за головы и уткнулись в дно окопа. В какое-то мгновение ждем взрыва. В груди у меня похолодело, судорога свела все тело, а в голове пронеслась мысль: это конец. Близкое падение бомбы не оставляло никакой надежды на спасение. Теперь длина нашей жизни измерялась мгновениями, пока сработает взрыватель, коли бомба не взорвалась сразу. Но прошла секунда, вторая, а взрыва нет. Время для нас как бы остановилось и совсем оборвалось. Старуха-смерть с занесенной косой и раскрытыми челюстями вдруг впала в паралич и замерла. Мне показалось, что я лишился опоры и парю в воздухе. Такое состояние невесомости бывает, когда балансируешь на двух ножках стула и ловишь ускользающее равновесие. Успел подумать, что колесо и стальная станина орудия спасут нас от осколков, но тут же сообразил, что взрыв опрокинет орудие и погребет нас вместе с ним. Наверное, замедленный взрыватель, сообразил я, и приказал расчету спрятаться в ровике. Солдаты, как вспугнутые воробьи, стремглав бросились в укрытия. А взрыва все нет. Такого мне еще не встречалось, чтобы бомба или снаряд не взрывались, Я поднялся и медленно пополз к месту падения бомбы. Вижу наклонную дыру, такую, что ведро пролезет. В дыре темно. Вынимаю из кармана зеркальце и пускаю туда лучик солнца. В метре от поверхности он упирается в воду. Тут, осмелев, и солдаты мои подползли, им тоже хочется вслед своей смерти посмотреть. В это время от остальных орудий с радостью нам кричат, что и у них бомбы попали под самые гаубицы, но ни одна не взорвалась.

— Вот это ас! Чистая работа! Четыре бомбы и каждая в цель! — не удержался от восхищения сержант Хохлов. Так подумал каждый из нас, но все молчали. В те времена такое говорить вслух было опасно, так как можно было угодить в особый отдел, где с нашим братом особо не церемонились. Пришьют восхваление врага, и поминай как звали. Уж лучше погибнуть в бою, чем иметь дело со «Смершем». Сержант тут же осекся, а я пришел ему на выручку.

— Но ведь ни одна не взорвалась! — умышленно умаляю я мастерство немецкого летчика.

— А если бы взорвались? — тут же сказали несколько человек, которые еще не отряхнули с себя недавний страх и потеряли всякую осторожность, что можно, а что нельзя говорить.

— Ничего бы от нас не осталось, — вторили им такие же недальновидные.

— И хоронить было бы некого, — продолжали они, — поставили бы фанерки с фамилиями, вот и все.

Тут прибежали расчеты с других орудий. Все заглядывали в зловещую дыру, делились впечатлениями, радовались, что чудом уцелели.

- Вот немцам обидно, столько труда вложили, так мастерски сработали, и все впустую,  продолжали любители побалагурить.

— А ты поплачь, поболей за них...

— Так почему же бомбы не взорвались? — Прерываю я опасные разговоры. — Об этом надо доложить.

— Господь нас спас! — убежденно сказал пожилой Трефилов и перекрестился. Он единственный из батарейцев не стеснялся носить крестик на шее и крестился перед каждым приемом пищи.

— Господь не Господь, но чтобы все четыре не взорвались, такого еще не бывало, — говорю я.

— Антифашисты работают, — убежденно сказал парторг батареи Ромашов. До войны он работал директором кирпичного завода, но почему-то оказался рядовым в расчете и нисколько не гнушался этим. Может, и докладывал он в своих политдонесениях о всех разговорах в батарее, но мне нравился этот седой, жилистый человек с большими белыми усами. Солдат он был неплохой, исправный...

— Гитлеру вредят не только свои антифашисты, но и наши люди, угнанные на работы в Германию. Не поставил рабочий тайком маленький шарик во взрыватель, вот и нет взрыва...

Через пять дней после этого события на передовой ранило командира взвода управления лейтенанта Волкова. Вчерашний московский школьник Волков был смелым разведчиком и умелым корректировщиком огня батареи. Он вместе с разведчиком и связистом находился в пехоте. При его поддержке рота атаковала противника и заняла немецкую траншею, но потом вынуждена была отойти метров на 200. В тот момент порвалась связь, и Волков не мог поддержать роту огнем батареи. Они все трое оказались отрезанными от своих и спрятались в пустом немецком блиндаже, чтобы отсидеться до темноты. Немцы их обнаружили, и завязался бой. Наша тройка отстреливалась. На лету ловили немецкие гранаты и метали их тут же в немцев. В результате боя разведчик погиб, а Волков был ранен в руку. Немцы забрали своих убитых и раненых и ушли за подкреплением. Пользуясь темнотой, Волков со связистом выбрались из блиндажа и пробрались к своим. Той же ночью они прибыли на нашу огневую позицию. Мы их встретили как героев. Но прибыл лейтенант из «Смерша». Он посчитал Волкова предателем, побывавшим в тылу врага. Поэтому приказал вырыть в расположении батареи два «колодца» и под охраной поместил туда Волкова и связиста. Нам запретили общаться с ними.

Весь день длился допрос, а вечером под конвоем Волкова отправили в «Смерш». Я до сих пор помню недоумение и страдальческую улыбку на побелевшем лице Волкова. Помню, как горько перекосилось его лицо, а на глазах выступили слезы, он едва сдержался, чтобы не расплакаться. Такую обиду причинили ему свои. Нам было жаль Волкова, но помочь ему мы тогда не могли. До конца войны я сам попадал трижды в аналогичные ситуации, как у Волкова, но мне везло. Связь каждый раз восстанавливалась, а я отгонял немцев назад, за свой наблюдательный пункт. Но в те страшные минуты я переживал такие же страхи и волнения, что и Волков, когда свои отступили, немцы бегут мимо тебя, а ты лежишь без связи, вжался в землю, притворился мертвым и боишься не смерти, а плена и того, что подумают о тебе твои начальники и особисты.

Меня назначили на место Волкова командиром взвода управления батареи. Теперь мое место было на передовой и наблюдательном пункте Чернявского. Немцы нас держали под постоянным огнем. В первый же день я так измотался, что заснул мертвым сном. От обстрела разрушился блиндаж, а я даже не слышал этого.

На следующий день старуха-смерть опять показала мне свой фокус. Земля ходила ходуном от обстрела, все утонуло в пыли и дыму. Мы с разведчиками и связистами укрылись в блиндаже. Сидим на лежаках, как в купе вагона. Только колени некуда деть, да потолок жмет сверху. Близкий разрыв снаряда обрушил угол потолка, и луч солнца ворвался внутрь нашего убежища. Столбом клубящихся пыли и дыма он уперся в земляную стенку. Стали различимы лица товарищей. Мы были напряжены и молчали. Наверное, каждый молил про себя Бога, чтобы не было прямого попадания.

Вдруг я почувствовал, как мой сосед справа проталкивает свою руку мне под мышку. Смотрю в его сторону, лица не вижу, а его рука толчками высовывается из-под моей руки. Сидящий против меня разведчик приоткрыл глаза, и вдруг они у него расширились и полезли на лоб. Он смотрит на мою правую руку, я тоже перевожу туда свой взгляд. Но что такое?

Сосед не просто просунул руку, а зачем-то надел на нее консервную банку.

— Товарищ лейтенант, — с надрывом, как сумасшедший, заорал разведчик, — у вас снаряд!

Сначала я не понял, о чем он кричит, стараюсь в полумраке разглядеть, что же это такое у меня под рукой? И — о, ужас! Никакая это не консервная банка, а самая настоящая головка снаряда. Она зловеще переливается металлическим блеском. Ужас охватил все мое существо. Снаряд вот-вот должен взорваться, наверное, замедленный взрыватель, коли сразу не сработал. Но я нашел в себе силы крикнуть: «Ложись!» Хотя для нас это не имело значения, так как разорвись снаряд — сразу и все бы погибли. Все же солдаты согнули спины еще ниже, а я осторожно поднимаю руку, чтобы не касаться подсунувшейся в под мышку смерти.

— Быстро из блиндажа! — кричу товарищам.

Мигом все выкатились в траншею, а следом за солдатами я. Последнее, что мне запомнилось, — это облепленная грязью блестящая головка немецкого снаряда. Он так и остался наполовину торчать из стенки блиндажа. И опять спас нас не то Господь Бог, не то случай, а может, антифашисты.

Вот так все полгода боев на ржевской земле судьба меня хранила. А когда наши войска, охватив полукольцом Ржев, стали в оборону, нашу дивизию направили под Сталинград. Там назревала решающая битва всей войны.

 

1993 г.


Понравилась статья? Поделись с друзьями!
Facebook Опубликовать в LiveJournal Tweet This


Оглавление   |  На верх

Оглавление        Вернуться к Статье

Left
Right
Тема страницы:

Наступали и умирали (воспоминания о Ржевской битве): Воспоминания ветеранов о Великой Отечественной войне

Статьи
Воспоминания ветеранов о Великой Отечественной войне
Вход
Логин:

Пароль:


Запомнить меня
Вам нужно Авторизоваться.
Забыли Пароль?
Регистрация
Книга Памяти
Электронная Книга Памяти украины
На Сайте
Гостей: 14
Пользователей: 0